Военная метафора в современной русской прессе за последнее десятилетие (2012-2022) и ее перевод на арабский язык

Одним из важных направлений современной лингвистики является исследование метафоры, что обусловливается рядом факторов. Возникновение метафоры происходит на основе переработанного опыта, который, в свою очередь, участвует в формировании нового знания. Поэтому процессы метафоризации постоянны и непрерывны, что дает неисчерпаемый материал для исследования данного феномена.

ВВЕДЕНИЕ

Подвижность метафоры и ее динамичность в отражении окружающей действительности требуют постоянного научного наблюдения.

 Также следует отметить, что, характерной особенностью языка современных СМИ является широкое метафорическое использование конкретно военной лексики. Процесс метафоризации военной лексики наиболее эффективно происходит в языке современной прессы [2012-2022].

Некоторые исследователи (в частности Т. Д. Магомадова [см. подробнее: Магомадова 2015]) отмечают, что наибольшим метафорическим потенциалом в современных языках (например, в английском, немецком, русском медиадискурсе) обладает модель «война», что свидетельствует о тенденции к милитаризации сознания, отмеченной А. Н. Барановым, Ю. Н. Карауловым для русского сознания. Ученые видят причину в исторических событиях. Милитаристский характер России – революционные и военные реалии, масштабное информирование о военных событиях в СМИ, отражение военных событий и действий в художественной литературе объясняют перманентную активизацию специальных обозначений в общелитературном употреблении. Военные метафоры – это не столько вербальная агрессия, сколько эффективное средство речевой выразительности, которое реализует положительную или отрицательную оценочность экспрессивности массмедиа с целью формирования определенного общественного мнения. Обилие военных метафор в СМИ отражает лексическую открытость военной лексики для общелитературного языка и является следствием порождения и тиражирования метафор журналистами.

Если брать во внимание конкретно медиадискурс современного русского языка, то следует сказать, что активное метафорическое употребление военной лексики наблюдается чаще всего в печатных материалах, посвященных социально-политическим, экономическим вопросам. В данной работе будет рассмотрена лексико-фразеологическая специфика военной метафоры в современных печатных и электронных СМИ, а именно Газета.ru (https://www.gazeta.ru/), РБК (https://chr.rbc.ru/), РИА Новости (https://ria.ru/politics/), lenta.ru (https://lenta.ru/) и др.

Военная метафора возникает при уподоблении одного явления другому на основе семантической близости состояний, свойств и действий, актуализируемых в военной сфере, характеризующих эти явления. С формальной точки зрения такой метафорический перенос заключается в употреблении слова, словосочетания, предложения, предназначенного для обозначения объектов, ситуаций военной действительности, для наименования или характеризации объектов, ситуаций в различных сферах деятельности на основании условного тождества приписываемых им предикативных признаков.

Правильно перевести метафору на другой язык без искажения смысла – достаточно сложная задача, учитывая, что в данной работе рассматриваются столь разные языки. При этом принципы изучения метафоры в русском и арабском языках сходны, но имеются некоторые отличия в определении сущности и типологии метафор. Русские единицы, функционирующие в качестве метафоры в своем переносном значении, не всегда совпадают с соответствующими арабскими единицами, проявляющими национальную специфику. Так, по мнению представителей арабской лингвистической школы, метафора – это иносказание, в котором слово использовано в переносном значении с целью сравнения. При этом метафора отличается от сравнения тем, что у нее отсутствует одно из двух основных составляющих – это предмет, с которым сравнивают [см. подробнее: Потебня 1968: 48]. Различной оказывается и классификация метафор в указанных языках. Поэтому в данной работе одним из важнейших этапов будет рассмотрение способов перевода военной метафоры на арабских язык, а также составление небольшого словаря, включающего наиболее часто встречающиеся сочетания слов, представляющие собой военную метафору.

Хотя метафора, являясь фундаментальным свойством языка, не обделена вниманием современных исследователей (О.Г. Ананченко 2011, П.Н. Барышников 2008, Ж. Вардзелашвили 2002, А.Г. Вильчинская 2017, Н.С. Воронова 2003, О.С. Зубкова 2006, Е.В. Иванова 2012, Ж.К. Каландарова 2008, Н.С. Карпова 2007, А.А. Каслова 2003, С.А. Кудрин 2011, Л.В. Кульчицкая 2012, Т.Д. Магомадова 2015, О.И. Мусаева 2005, В.В. Овсянникова 2010, А.Ю. Перескокова 2006, Е.В. Пикалова 2013,А.Б. Ряпосова 2002, И.В. Телешева 2006, Т.И. Уткина 2006, Д.Е. Хохонин 2014, Чан Тхи Тху Хыонг 2011 и др.), однако такой значимый фрагмент русской метафорической картины мира, как военная метафора, то есть метафорические значения лексики, номинирующей денотативную сферу «война», не получил достаточно полного научного осмысления.

Исследованиям в области военной (милитарной) метафоры посвящены работы А.Н. Баранова 1991, 1994; Э.В. Будаева 2006, 2008, 2009, 2010, 2016; Г.А. Бучиной 2003; О.М. Винниковой 2018; Т.А. Воронцовой 2005; Ю.Б. Жидковой 2013; А.А. Карамовой 2013; Ю.Н. Караулова 1991, 1994; О.Н. Кондратьевой 2011; Н.В. Коротаевой 2013; С.А. Логачева 2008; Т.Д. Магомадовой 2015; Е.Г. Малышевой 2009; Е.К. Моховой 2010; В.В. Овсянниковой 2009; Э.Г. Рябцевой 2003; Л.В. Стецюры 2009; Л.Н. Третьяковой 2012; А.П. Чудинова 2001, 2003, 2007, 2013; А.А. Эргашева 2015 и др., однако они раскрывают только отдельные аспекты указанной проблемы, но не дают целостного анализа военной метафоры на современном этапе развития русского языка.

Данный факт обусловливает актуальность исследования,

посвящѐнного комплексному и целостному анализу функционирования

военной метафоры в современном русском дискурсе.  Также она объясняется сопоставительным аспектом работы,

 Новизна работы основывается на недостаточной изученности материала и отсутствием работ, в которых содержался бы целостный и комплексный анализ изучаемого материала.

Объектом исследования послужили лексические единицы, объединенные семантическим компонентом «военные действия», извлеченные путем сплошной выборки из Национального корпуса русского языка (http://ruscorpora.ru) и указанных источников СМИ.

Предметом исследования являются процессы метафоризации лексических единиц, включающих сему «военные действия», и степень их представленности в разных типах современного русского дискурса.

Цель исследования состоит в выявлении лексических и фразеологических единиц военной сферы, которые используются в метафорическом употреблении, а также в описании особенностей функционирования анализируемых метафор и возможностей их перевода на арабский язык.

Из поставленной цели вытекают следующие задачи:

  1. Описать теоретическую базу исследования.
  2. Выявить корпус лексических единиц, объединенных семантическим компонентом «военные действия»;
  3. Распределить полученную военную лексику и фразеологию по отдельным лексико-тематическим группам.
  4. Проанализировать военные метафоры в контексте с точки зрения семантики и функционирования.
  5. Выявить семантические и функциональные особенности военной метафоры в современном публицистическом дискурсе.
  6. Определить степень представленности военной метафоры в разных

типах современного русского дискурса.

  1. Определить специфику перевода военных метафор на арабский язык.

Для решения поставленных задач в работе использовались следующие методы: описательный, метод анализа словарных дефиниций, методы контекстуального и интерпретационного анализа, элементы семного анализа, а также методика количественных подсчетов.

Теоретическая значимость работы состоит в том, что результаты

исследования (определение инвариантных моделей, выявление типов

мотивирующих сем, анализ частотности употребления в разных типах

дискурса) уточняют и дополняют представления о процессах метафоризации

и употребления метафоры в современном русском дискурсе.

Практическая значимость работы определяется возможностью

применения полученных результатов в преподавании таких вузовских

курсов, как «Лексикология», «Русский язык и культура речи», в разработке

спецкурсов и спецсеминаров по метафорологии, в научно-исследовательской

работе учащихся, при подготовке учебных пособий и при составлении

словарей. На основе материалов данной работы может быть подготовлен

специальный учебный словарь военной лексики для иностранных

обучающихся российских вузов соответствующего профиля.

Работа, выполненная по данной теме, может быть использованы в курсе русского языка, а также в спецкурсах, посвященных анализу языка современных СМИ. Результаты исследования могут быть использованы в преподавании таких вузовских курсов, как «Лексикология», «Русский язык и культура речи», в разработке спецкурсов и спецсеминаров по метафорологии, в научно-исследовательской работе учащихся, при подготовке учебных пособий и при составлении словарей. На основе материалов данной работы может быть подготовлен специальный учебный словарь военной лексики для иностранных обучающихся российских вузов соответствующего профиля. Кроме того, работа может внести вклад в процесс подготовки переводчиков с русского языка на арабский.

По теме диссертации опубликовано две научных работ , первая статья опубликована на журнале факультета филологии-Багдадского университета , вторвя статья на журнале переводческих и лингвистических исследований

( Бейт АЛ-Хикма ) Ирак - Багдад

Структуру и объем диссертационной работы определяют ее исследовательские цели и задачи. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованной литературы и приложения.

 

Боеголовка , гуманитарный коридор , статус кво , ковровая бомбардировка

 

Глава 1. Теоретические основы исследования военной метафоры.

 

  • Понятие метафоры и основные подходы к ее изучению.

Дефиниция «метафора» не является новой в современных гуманитарных науках, поэтому к настоящему времени сформировалось большое количество ее определений. Одним из самых распространенных и признанных выступает определение, сформулированное Н. Д. Арутюновой: «Метафора – это троп или механизм речи, состоящий в употреблении слова, обозначающего некоторый класс предметов, явлений и т.п., для характеризации или наименования объектов, входящего в другой класс, либо наименования другого класса объектов, аналогичного данному в каком-либо отношении» [Арутюнова 1998: 296].

Огромное количество определений объясняется тем, что метафора выступала и выступает по сей день объектом исследования таких наук, как филология, психология, этнография, логика, гносеология и др. Об универсальном характере и неисчерпаемости метафор говорил В. Г. Гак: «в пространстве и во времени, в структуре языка и функционировании. Она присуща всем языкам во все эпохи...» [Гак 1988: 11].

Античность оставила человечеству множество любопытных исследований. Так, слово «метафора», по мнению некоторых ученых, впервые встречается в документах древнегреческого оратора Исократа (трактат «Evagorus», датируемый 383 годом до н. э.) [см. подробнее: Маслюк 1983: 106; Античные теории 1996: 217]. Однако Аристотель в знаменитом труде «Поэтика» описывает метафору как способ переосмысления значения слова на основании сходства. Самая первая классификация метафор дана именно Аристотелем: «Метафора – перенесение слова с изменением значения из рода в вид, из вида в род, или из вида в вид, или по аналогии» [Аристотель 1927: 66].

Небывалый интерес к метафоре наблюдается с середины XX века. «Мы переживаем время тотального интереса к метафоре, – пишет Г.Н. Скляревская. – На феномене метафоры сосредоточили свое внимание философы, психологи, психолингвисты, стилисты, литературоведы, семасиологи» [Скляревская 1993: 3].

При этом попытки создания целостной общенаучной интегральной концепции метафоры предпринимались и предпринимаются до сих пор.

Исходя из этой задачи, М. Блэк [Блэк 1990] и его последователи сформировали ряд проблем, которые должны были лечь в основу построения общей модели метафорообразования. К ним относятся: 1) природа метафорического значения; 2) механизм метафорообразования; 3) критерий метафоричности; 4) познавательный статус с метафор.

Как справедливо отмечает О.М. Бессонова, задача построения генеративной теории метафоры не имела удовлетворительного решения [Бессонова 1987: 206]. Основным источником затруднений, возникающих при построении такой теории, является «плюрализм современных подходов к значению и референции» [Петров 1985: 196].

Что касается лингвистического изучения метафоры, то ещѐ в советской период ее задачу определила Е.Т. Черкасова: «анализ средств, которыми располагает язык для ее (метафоры) выражения» [Черкасова 1959: 6]. Она предложила подходить к метафоре, «руководствуясь точными лингвистическими понятиями, и на их основе описывать изучаемое явление» [Там же: 7]. При этом представляется, что при лингвистическом изучении необходим комплексный, системный подход к исследуемому явлению. В своих работах Е.Т. Черкасова определила ряд лингвистических понятий и процессов, обусловливающих возникновение и функционирование метафоры в речи. К ним относятся: основное значение слова, общий семантический элемент, являющийся результатом образования семантической двуплановости метафорического значения; лексико-семантические связи слов, логически не соответствующие реальным связям предметов и явлений действительности, определенный семантический тип слова, грамматические категории одушевленности – неодушевленности имен существительных [Там же: 9–16].

О.М. Бессонова [1987: 206] выделяет три главных направления в исследованиях проблемы метафоры: семантическое, прагматическое и семиотическое. Семантическое направление традиционно связано с определением форм и характера (механизма) изменения значений терминов (суждений), обусловливающих метафоричность их восприятия. Прагматические теории, получившие широкое распространение в последнее время, возникли в результате осознания ограниченности чисто семантического анализа для выявления причин, определяющих включение механизма метафоризации. Эти теории в основном ориентированы на изучение тех особенностей практики языковой коммуникации, которые объясняют процесс метафорообразования экстралингвистической необходимостью. Семиотическое направление представлено теориями, которые акцентируют внимание на процессе образного восприятия любого значения, в том числе и метафорического, и являются, в сущности, психологическими, т.е. выходят за рамки логико-лингвистического исследования.

По данным Е.И. Баранчеевой [Баранчеева 2007: 55], О.Н. Лагута, рассматривая историю изучения метафоры, выделяет в лингвистических исследованиях несколько подходов к рассмотрению данного феномена: структурно-семантический (В.Г. Гак, Л.А. Новиков, И.А. Стернин,А.А. Уфимцева, Д.Н. Шмелев,), ассоциативно-когнитивный (Н.Д. Арутюнова, А.А. Залевская, З.Ю. Петрова, Г.Н. Скляревская), интерпретационный (В.П. Белянин, В.З. Демьянков), стилистический (В.В. Виноградов, И.Р. Гальперин, Л.С. Ковтун, Е.Т. Черкасова) и лексикографический (Ю.Д. Апресян, А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, Н.А. Кожевникова, Н.В. Павлович, А.Н. Полянский).

Если в 60-70-е гг. ХХ века насчитывалось несколько направлений исследования метафоры, то сейчас ученые выдвигают более двадцати направлений [Вильчинская 2017: 435], каждое из которых предлагает свое понимание метафоры, свою классификацию ее функций, новые методики изучения. Следует отметить, что при относительной автономности этих направлений, они являются взаимосвязанными между собой, поскольку по существу являются вариантами модели метафорического сравнения, т.е. аналогии в широком понимании этого термина. Но аналогии, как верно подчеркивает О.М. Бессонова, основанной не на буквальном, а на метафорическом сравнении, познавательная роль которого состоит в обнаружении и фиксации нетривиальных связей между «разнородными предметами» [Бессонова 1987: 226–227]. Метафора отвечает способности человека улавливать и создавать сходство между очень разными индивидами и классами объектов. Эта способность играет важную роль как в практическом, так и в теоретическом мышлении [Арутюнова 1990: 15]. С этой точки зрения «метафора является языковым отображением крайне важных аналоговых процессов» [Петров 1990: 189].

В качестве феномена, обусловленного явлением аналогии, рассматривают метафору такие исследователи, как Н.Д. Арутюнова [Арутюнова 1979: 163], С.С. Гусев [Гусев 1984: 123], В.Н. Вовк [Вовк 1986: 17], В.Г. Гак [Гак 1988: 13], Дж. Лакофф [Лакофф 1988: 32], Д. Дэвидсон [Дэвидсон 1990: 175], Дж. Миллер [Миллер 1990: 236], Э. Ортони [Ортони 1990: 221], П. Рикер [Рикер 1990: 435], Дж. Серль [Серль 1990: 329], Л.А. Новиков [Новиков 1991: 61] и др.

На наш взгляд, преобладающими в современном языкознании считаются два подхода к описанию метафоры – структурно-семантический и когнитивный.

Как уже указывалось, в отечественном и зарубежном языкознании структурно-семантического подхода придерживаются: Н.Д. Арутюнова [Арутюнова 1979; 1980, 1988; 1990; 1998; 1999], А. Вежбицкая [Вежбицкая 1997], В. Г. Гак [Гак 1972а; 1972б, 1977; 1988], О.И. Глазунова [Глазунова 2000], Д. Дэвидсон [Дэвидсон 1990], В.П. Москвин [Москвин 1996; 2012], Э. Ортони [Ортони 1990], П. Рикер [Рикер 1990], Д. Серль [Серль 1990],В.Н. Телия [Телия 1977; 1986, 1988а; 1988б] и др.

В рамках структурно-семантического направления целым рядом ученых была разработана теория регулярной многозначности (Ю.Д. Апресян, Н.В. Багичева, Л.В. Балашова, Л.А. Новиков, И.А. Стернин, А.П. Чудинов, Д. Н. Шмелев и др.). Учеными была предпринята попытка определить состав ведущих моделей многозначности для различных самостоятельных частей речи русского языка (существительных, прилагательных и глаголов), создать определенный перечень моделей с указанием степени их продуктивности и регулярности (термин «модель» при описании регулярной многозначности впервые употребил Д.Н. Шмелев [Шмелев 1964: 64]). «Идея регулярной многозначности позволяет не только фиксировать слова с несколькими значениями, но и дает возможность определить, как от степени семантической связанности слов зависит развитие сходных переносных значений, а также помогает понять внутренний механизм формирования нового значения» [Камелова 1997: 58].

Когнитивный подход основывается на идее о связанности метафоры не только со сферой языка, но и со сферой мышления. С точки зрения когнитивного подхода метафора понимается как результат ментальной деятельности человека, когнитивный механизм, заключающийся в соотношении двух гетерогенных, не ослабевающих формально-логической соотнесенностью сущностей, и установлении аналогии между ними в процессе структурирования смысла высказывания [Петров 1990: 5]. Американские ученые Дж. Лакофф и М. Джонсон в книге «Метафоры, которыми мы живем» (1980) так формулируют эту мысль: «Метафора пронизывает нашу повседневную жизнь, причем не только язык, но и мышление и деятельность. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы думаем и действуем, по сути своей метафорична» [Лакофф, Джонсон 2004: 25]. В конце ХХ века в метафоре отчетливо увидели «ключ к пониманию основ мышления и процессов создания не только национально-специфического образа мира, но и его универсального образа» [Арутюнова 1990а: 6].

В рамках когнитивного подхода исследования проводились и проводятся: Л. В. Балашовой [Балашова 1998], А.Н. Барановым [Баранов 1991; 1994; 1997; 2014], Э.В. Будаевым [Будаев 2006; 2008; 2010; 2016],В.З. Демьянковым [1994], О.И. Зубковой [Зубкова 2006а; 2006б],Н.С. Карповой [Карпова 2007], Ю.Н. Карауловым [Караулов 1991; 1994], А.А. Касловой [Каслова 2003], Е.В. Колотниной [Колотнина 2001],Е.С. Кубряковой [Кубрякова 1994; 1999; 2004], Л.В. Кульчицкой [Кульчицкая 2012], Е.П. Опариной [Опарина 1988], А.Ю. Перескоковой [Перескокова 2006], Е.В. Рахилиной [1998], А.Б. Ряпосовой [Ряпосова 2002], Т.Г. Скребцовой [2011], И.В. Телешевой [Телешева 2006], А.П. Чудиновым [Чудинов 2001; 2003; 2007; 2013] и др.

На основе теории концептуальной метафоры развивается теория метафорического моделирования (Э.В. Будаев, А.П. Чудинов и др.) и дескрипторная теория метафоры (А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов и др.).

С 1990-х гг. применительно к определенной схеме, по которой осуществляется процесс метафоризации, вместо терминов «модель регулярной многозначности», «семантическая модель», «модель лексико-семантической деривации (метафоризация)», «когнитивная модель», «концептуальная метафора», каждое из которых по-своему отражало традиции различных лингвистических школ и направлений исследования,

большинством ученых стал активно использоваться термин «метафорическая модель» (А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, В.Н. Телия и др.).

Следует отметить, что в настоящее время ученые (О.Н. Лагута) выделяют самостоятельную область языкознания – метафорологию, куда входит вся совокупность исследований, посвящѐнных метафоре, процессам ее формирования и употреблению в различных типах дискурса. Специфика политической метафоры описана в работах А.П. Чудинова (2001; 2008) и целого ряда других современных исследователей: метеорологической метафоре посвящена работа Чан Тхи Тху Тыонг (2011), медицинской метафоре – Е.В. Пикаловой (2012), музыкальной метафоре – Д.Е. Хохонина (2014) и т.д. Военная метафора была частично рассмотрена в работе А.Н. Баранова и Ю.Н. Караулова (1991; 1994), О.Г. Ананченко (2011), более подробно – в исследовании Г.А. Бучиной (2003) (на материале военной лексики в русском и английском языках), С.А. Логачева (2008) (в политическом дискурсе на материале немецких СМИ), Овсянниковой В.В. (2009) (в англоязычном публицистическом дискурсе), Т.А. Магомадовой (2015) (в современном английском, немецком и русском медиадискурсе).

Как видно из вышеизложенного, несмотря на наличие большого количества научной литературы, посвященной изучению метафоры, многие вопросы остаются дискуссионными: механизм процесса метафоризации еще далеко не изучен, и трактовка его у разных исследователей имеет свои отличия. Но, как справедливо отмечает О.Н. Чарыкова [Чарыкова 2000: 105], не подлежит сомнению, что рассмотрение этого механизма невозможно без анализа семантики слова и учета его контекстного окружения. Поэтому в настоящем исследовании метафоры за основу принимается опыт, накопленный, прежде всего, структурно-семантическим направлением, но с учетом достижений когнитивного направления, так как эти направления тесно взаимосвязаны (на уровне соотнесения денотативных, т.е. понятийных, сфер) и дополняют друг друга.

 

 

 

  • Типология метафоры в современной лингвистике

 

Метафора – явление разноплановое, поэтому классификации метафоры, представленные в современной лингвистике, строятся на разных основаниях и отражают разные аспекты ее исследования.

В рамках системно-функционального подхода «противопоставляются собственно языковые (узуальные) метафоры, которые воспроизводятся в различных контекстах, и речевые метафоры, которые проявляют большую зависимость от контекста, они порождаются текстом и являются элементом его организации» [Овсянникова 2010: 12]. В работах разных авторов речевая метафора может быть также обозначена как поэтическая [Кожин 1954], индивидуальная [Черкасова 1968: 30], окказиональная [Гальперин 1958: 128, Прохоров 1980], художественная [Арутюнова 1999: 124], индивидуальноавторская [Чарыкова 2000], метафора стиля [Вардзелашвили 2002] и т.д. В работе М.В. Беззубиковой применительно к художественному тексту используется термин «дискурсивная метафора» [Беззубикова 2010: 18].

Как указывает ряд исследователей (например, Г. Н. Скляревская, В. Н. Телия) в лингвистическом плане (по семантическим, номинативным, коммуникативным и другим свойствам) между речевой (в некоторых исследованиях номинируется как «художественная») и языковой метафорой обнаруживаются глубокие различия принципиального характера: 1) языковая метафора имеет системный характер, т.е. образуется и функционирует по законам языковой системы, речевая метафора – внесистемна; 2) языковая метафора объективна, т.к. отражает коллективно осознанные предметно-логические связи, речевая метафора – субъективна, т.к. отражает индивидуальное видение мира; 3) языковая метафора выполняет коммуникативную функцию, речевая метафора – эстетическую; 4) языковая метафора «анонимна», а речевая метафора сохраняет «авторство»; 5) языковая метафора обладает минимальной синтагматической обусловленностью, т.е. реализуется в минимальном контексте, речевая метафора обладает максимальной синтагматической обусловленностью, т.е. реализуется в широком контексте, закреплена за контекстом; 6) языковая метафора – узуальна, речевая метафора – уникальна; 7) языковая метафора – воспроизводима, а речевая метафора – нет [см. подробнее: Скляревская 1993: 65 – 66; Телия 1977: 192]. В качестве примеров речевой метафоры можно отметить следующие: «толпа ложных идеалов», «наважденье причин», «яма времен» и др. Языковая метафора реализуется в примерах «людской водоворот», «солнце село», «часы встали», «дорога пошла вниз», «плечо рычага», «бутылочное горлышко» и др.

Существует и множество других классификаций, построенных на различных основаниях, поскольку, как справедливо отмечает В.П. Москвин, «свода параметров, по которым может производиться классификация метафоры, мы до сих пор не имеем» [Москвин 2000: 66]. Приведем некоторые из наиболее известных.

Н.Д. Арутюнова [Арутюнова 1979: 159–170] выстраивает свою типологию метафор на основе выполняемой синтаксической функции и выделяет: 1) номинативную (идентифицирующую) метафору, которая используется в номинативных целях и основывается на переносе названия в результате сходства предметов (глазное яблоко); 2) образную метафору, рождающуюся вследствие перехода идентифицирующего значения в предикативное и служащую для создания образа, смысловых нюансов (чурбан – о человеке); 3) когнитивную метафору, направленную на достижение гносеологических целей, нередко развивающуюся из образной (острое слово); 4) генерализующую метафору как конечный результат когнитивной метафоры [Арутюнова 1978, 1999].

Наибольший интерес, по мнению многих исследователей, представляет семантическая классификация метафор. Данная классификация основывается на особенностях содержательной стороны метафорического знака, которые заключаются в их смысловой двуплановости (одновременное указание на основной и вспомогательный субъект), т.е. основной субъект – это то, что сравнивается, а вспомогательный субъект – это то, с чем сравнивается по какому-то признаку (аспекту сравнения), иначе говоря, сопоставления исходного предмета и объекта метафоры. Эта классификация является наиболее распространенной и может быть названа исходной точкой на пути к исследованию метафоры: она представляет еѐ структуру в первом приближении и позволяет выделить типы, основанные на ассоциативных связях по сходству [Новиков 1982: 196–198; Шелякин 2005: 253–254] следующих параметров: 1. внешнего вида (формы, цвета, размера); 2. производимого впечатления; 3. местоположения, положения в пространстве; 4. характера и структуры действия, движения; 5. свойства, признака, структуры оценки; 6. функции.

Поскольку исходный предмет, основы переноса и результата метафоризации изучаются в их взаимосвязанности, то безусловный интерес для нас представляет классификация Г.Н. Скляревской, в которой осуществляется попытка выделения семантических типов метафоры по характеру связи исходного и переносного значений [Скляревская 1993: 48 – 64]. Многие исследователи неоднократно отмечали, что в основу переноса может быть положено определѐнное качество, свойство денотата (типологии Л.А. Новикова, М.А. Шелякина), однако не всегда мы можем говорить о сохранении признака исходной реалии в метафорическом объекте: само качество может быть подвержено трансформации. Ориентируясь на изучение исходного предмета, основы переноса и результата метафоризации в их взаимосвязанности, Т. Троянова [Троянова 2003] предлагает выделять метафору с прямой и опосредованной признаковой связью. Различие между ними состоит в том, происходит или не происходит в процессе метафоризации трансформация самого лежащего в основе переноса признака. Таким образом, следует уделять внимание особенностям семантического элемента, лежащего в основе метафоры (т.е. символа метафоры в терминологии Г.Н. Скляревской).

Существуют попытки описания языковой метафоры и с опорой на исходный объект, например, семиотическая классификация В.П. Москвина [Москвин 1997: 105–106], автор которой предлагает выделять следующие типы метафоры: антропоцентрическая (антропоморфная) метафора, или олицетворение: березки шепчутся; анималистическая (зооморфная) метафора, при которой исходным объектом переноса становится животное: револьверный лай, ветер воет; «машинная» метафора, основанная на сравнении с механизмами: аппарат управления, механизм торможения. В зависимости от принадлежности слова-параметра к определенной отраслевой терминосистеме В.П. Москвин выделяет следующие группы метафор: «медицинскую», «спортивную», «строительную», «финансовую», «театральную», «музыкальную», «экономическую», «метеорологическую», «техническую», «военную» [Москвин 2012: 174].

Дж. Лакофф и М. Джонсон выделяют метафоры онтологические, позволяющие видеть события, действия, идеи и т.д. как некую субстанцию (например, человеческая душа – вместилище чувств и т.п.); ориентированные, или ориентационные, которые опираются на пространственные оппозиции (например, верх-низ, больше-меньше, центрпериферия и т.п.); структурные, которые используют концепты из одной понятийной сферы для характеристики другой (например, течение спора описывается как боевые действия и т.п.) [Лакофф, Джонсон, 2004].

А.П. Чудинов за основу для систематизации метафор берѐт исходную понятийную сферу-источник и выделяет ряд моделей: политика – это здание, политика – это механизм и т.д. В каждом понятийном поле выделяются фреймы: субъекты политической деятельности (лидеры, избиратели и т.д.), политические организации (парламент, правительство и т.д.). Также за основу берется сфера метафорического притяжения (сфера-мишень), в которой выделяются модели: политика – это здание, экономика – это здание и т.д. [Чудинов, 2001].

Таким образом, различие классификаций метафоры обусловлено разными подходами к данному феномену, разноплановостью принципов членения. Для целей данного исследования наиболее релевантным является разделение метафоры на «языковую – речевую».

  • Метафора и дискурс

Термин «дискурс» можно считать одним из наиболее популярных и широко употребляемых в современных гуманитарных науках, его изучению посвящено множество работ [Арутюнова 1990а; Демьянков 2005; Карасик 2004; Кубрякова 2004; Макаров 2003; Паршин 1999; Петрова 2003; Почепцов 1999; Цурикова 2002; Чернявская 2001; Чудинов 2001, 2003; Шейгал 2004; Яворская 2000 и др.].

Ю.Е. Прохоров говорит о том, что количество частных определений дискурса чрезвычайно велико и умножается постоянно [Прохоров 2016: 27], при этом, как отмечает Э.В. Будаев, однозначного определения термина «дискурс» в лингвистике не существует [Будаев 2016: 6].

Профессор Амстердамского университета Тен Адрианус ван Дейк, говоря о «размытости категории» дискурса, объясняет это несколькими факторами: условиями формирования и бытования данного термина, неопределенностью места дискурса в системе категорий языка [Дейк 1989: 46].

Е.С. Кубрякова выражает сущность эволюции понятия «дискурс» и причины его вариативности следующим образом: «Интуитивное обращение к новому понятию было вызвано не просто модой и не только содержанием слова – дискурс, которое в литературном языке могло означать и речь, и беседу, и разговоры, и лекции, и последовательное изложение мысли, и рассуждения с переходом от одной темы к другой. Оно было связано с необходимой потребностью в создании такого концепта, который соединил бы существующие в неясном и смутном виде представления в единый гештальт и помог бы отразить в едином образе порождаемую в особых условиях речь, связанную с самими коммуникативными условиями этого порождения» [Кубрякова 2004: 524].

В некоторых национальных языковедческих традициях понятия «текст» и «дискурс» употребляли почти синонимически [Паршин 1996: 34], с той разницей, что термин «текст» часто употреблялся в отношении письменной коммуникации, а «дискурс» – в отношении устной. Такое понимание природы текста, как чего-то «более материального», и дискурса, вероятно, уходит своими корнями в латынь, где «discursus был именем действия, а textus – именем предмета, результата действия» [Демьянков 2005: 49].

В русистике под дискурсом часто понимают сверхтекст [Бэнкс 2008] или совокупность текстов [Клушина 2011: 29].

В.И. Карасик трактует дискурс как «текст, погруженный в ситуацию общения», допускающий «множество измерений» и взаимодополняющих подходов в изучении, в том числе прагмалингвистический, психолингвистический, структурно-лингвистический, лингвокультурный, социолингвистический [Карасик 2000: 5–6].

Ю.Н. Караулов и В.В. Петров рассматривают дискурс как «сложное коммуникативное явление, включающее кроме текста, еще и экстралингвистические факторы (знания о мире, мнения, установки, цели адресата), необходимые для понимания текста» [Караулов, Петров 1989: 8].

Дифференцированное понимание и употребление терминов «дискурс» и «текст» связано с развитием прагмалингвистического направления в описании языка. Дискурс стали определять как «текст, погруженный в контекст языкового общения и взаимодействия», «текст вместе со своим коммуникативно-прагматическим контекстом» [Сусов 1990:2].

Одним из наиболее признанных на сегодняшний день определений «дискурса» в лингвистике является определение Н.Д. Арутюновой, рассматривающей дискурс как речь, погруженную в жизнь, как «связный текст в совокупности с экстралингвистическими (прагматическими, социокультурными, психологическими и др.) факторами; текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемую как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах)» [Арутюнова 1979: 154]. Н.Д. Арутюнова считает, что дискурс – явление, исследуемое в режиме текущего времени, поэтому термин «дискурс», в отличие от термина «текст», не применяется к древним и другим текстам, связи которых с живой жизнью не восстанавливаются непосредственно [Арутюнова 1990: 136 – 137].

Как указывает А.П. Чудинов, «преимущество такого подхода в том, что дискурс не ограничивается рамками собственно текста, а включает также социальный контекст коммуникации, характеризующий ее участников, процессы продуцирования и восприятия речи с учетом фоновых знаний» [Чудинов 2001: 196].

Кроме того, термин «дискурс» часто используется как абсолютный синоним термина «стиль», «дискурс стал модным словом, вытесняющим стиль из активного научного употребления» [Клушина 2011: 26].

В.Е. Чернявская формулирует дискурс как «языковое выражение (языковой коррелят) определенной общественной практики, упорядоченное и систематизированное особым образом использование языка, за которым стоит идеологически и исторически обусловленная ментальность». И отмечает, что «в этом случае значение термина – дискурс близко пониманию его в русской стилистике как текста, изучаемого в коммуникативно-деятельностном, функционально-стилистическом аспекте» [Чернявская 2003: 54]. Современный анализ дискурса, по мнению Н.И. Клушиной, является закономерным развитием русской стилистики в коммуникативном направлении [Клушина 2011: 33].

По мнению Ю.С. Степанова, дискурс – это языковая единица высшего уровня, обладающая структурной, функциональной спецификой, это «новая черта в облике Языка, каким он предстал перед нами к концу XX века» [Степанов 1996: 71], «дискурс существует главным образом в текстах, но таких, за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, правила словоупотребления и синтаксиса, семантика – в конечном счете – особый мир» [Степанов 1998: 676]. Такое понимание дискурса «выводит» его понимание за рамки предложения и текста, выделяет в нем свои характерные черты.

Таким образом, дискурс в узком смысле понимается как речь, речевая деятельность, текст, совокупность текстов, стиль, а в широком – как комплексное коммуникативное событие.

Как определение понятия «дискурс», так и вопрос о классификационных основаниях выделения типов дискурса в современной лингвистической науке остается открытым и дискуссионным.

Существует огромное количество классификаций дискурса в соответствии с различными критериями. В.В. Красных считает, что не подлежит сомнению существование только «национального дискурса», отдельные типы дискурса она трактует лишь как «некоторые – модификации русского дискурса, определенным образом ―адаптированные в соответствии с той сферой, в которой он функционирует» [Красных 2003: 114].

Н.Н. Миронова классифицирует дискурсы по сфере коммуникации и выделяет: педагогический, политический, научный, критический, этический, юридический, военный и родительский дискурсы [Миронова 1997: 14 – 15].

Г.Г. Почепцов выделяет такие типы дискурса, как: теле- и радиодискурс, газетный, театральный, кинодискурс, литературный, дискурс в сфере «паблик рилейшнз», рекламный, политический, тоталитарный, неофициальный, религиозный, неправдивый, ритуальный, этикетный, фольклорный, мифологический, праздничный, невербальный, межкультурный, визуальный, иерархический, иронический. Такая классификация дискурсов осуществляется с учетом особенностей речи в контексте дискурса, знакового отражения реальной ситуации этим дискурсом и спецификой коммуникативной ситуации [Почепцов 1999: 75–100].

Г.М. Яворская типизирует дискурсы, исходя из нескольких позиций: из сферы функционирования (научный дискурс, политический дискурс), из ситуации общения (телефонные разговоры, экзаменационный диалог), из принципов строения сообщения (нарративный дискурс), из прагматических целей (инструкции, законы, дидактический дискурс) и др. [Яворская 2000: 14].

В.И. Карасик, подходя к вопросу классификации дискурса с социолингвистической точки зрения, выделяет два вида дискурса –личностно-ориентированный (персональный) и статусно-ориентированный. В личностно-ориентированном дискурсе «участники общения стремятся раскрыть свой внутренний мир адресату и понять адресата как личность во всем многообразии личностных характеристик… Личностно-ориентированный дискурс проявляется в двух основных сферах общения – бытовой и бытийной, при этом бытовое (обиходное) общение представляет собой генетически исходный тип дискурса, а бытийное общение выражается в виде художественного, философского, мифологического диалога» [Карасик 2004: 239]. В статусно-ориентированном дискурсе «коммуниканты выступают в качестве представителей той или иной общественной группы, выполняют роль, предписываемую коммуникативной ситуацией» [Там же: 239]. Статусно-ориентированный дискурс может носить неинституциональный и институциональный характер, где под институциональным типом дискурса следует понимать «общение в рамках статусно-ролевых отношений, т.е. речевое взаимодействие представителей социальных групп или институтов друг с другом» [Там же 2004: 245]. В зависимости от сферы коммуникации В.И. Карасик выделяет следующие виды институционального дискурса: политический, дипломатический, административный, юридический, военный, педагогический, религиозный, мистический, медицинский, деловой, рекламный, спортивный, научный, сценический и массово-информационный. При этом ученый признает, что приведенный список может быть дополнен или видоизменен, «поскольку общественные институты существенно отличаются друг от друга и не могут рассматриваться как однородные явления, кроме того, они исторически изменчивы, могут сливаться друг с другом и возникать в качестве разновидностей в рамках того или другого типа» [Карасик 2000: 10].

А.В. Олянич типологизирует дискурсы в зависимости от потребности, которую испытывает человек. Так, в политическом дискурсе находит отражение потребность во власти; в деловом дискурсе – в материальных благах; в религиозном и теологическом дискурсах – потребность в вере; в информационном или массово-информационном дискурсе – потребность в информации. Несколько дискурсов могут обеспечивать одну и ту же потребность. Например, потребность в передаче знаний и информации удовлетворяется за счет педагогического и научного дискурса [Олянич 2004: 50–51].

По мнению Е.И. Шейгал, «для термина – дискурс характерно сочетание с агентивным или генетивным определением: публичный дискурс, политический дискурс, дискурс власти, советский дискурс, дискурс рынка, дискурс потребительской культуры, дискурс надежды и отчаяния» [Шейгал 2004: 15].

Н.И. Клушина, про определении понятия «дискурс» выделяет следующие параметры для классификации: тема (спортивный дискурс, медицинский и др.); жанр (эссеистический дискурс, новостной и др.); социально значимая сфера бытования, или стиль (научный дискурс, официально-деловой и др.); коммуникативное событие (дискурс о Фукусиме, ливийский дискурс и др.); интенция (персуазивный, аргументативный, полемический и др.); идеология (публицистический, политический); технические средства производства и презентация текстов (медиадискурс, Интернет-дискурс, газетный дискурс и др.) и т.п. [Клушина 2011: 29].

Таким образом, в современных научных работах обнаруживается широкий список типов дискурса, выделяемых лингвистами: «политический дискурс» [Баранов, Караулов 1991], «бытовой (обиходный) дискурс» [Карасик 2000], «медицинский дискурс» [Мишланова 2003], «патриотический дискурс» [Декленко 2004], «семейный дискурс» [Воронцова 2005], «сказочный дискурс» [Акименко 2005], «диалектный дискурс» [Галимова 2006], «общественный дискурс» [Бергельсон 2006: 88],«экологический дискурс» [Иванова 2007], «спортивный дискурс» [Снятков 2008], «педагогический дискурс» [Олешков 2010], «рекламный дискурс» [Прохорова 2013], «законодательный дискурс» [Мартышко 2015] и многие другие.

В данной работе нет попытки системного описания определенного дискурса современного русского языка с точки зрения его когнитивно-языковой и лингвокультурологической специфики, настоящее исследование посвящено анализу употребления метафоры в типах дискурса, существование которых признается большинством лингвистов – в спортивном, в медицинском, в политическом, в обиходно-бытовом и в художественном. Пристальный интерес к вышеуказанным типам дискурса, выделяемым «по сфере коммуникации» [Карасик 2000: 10], обусловлен их наибольшей значимостью в жизни человека. Нас будет интересовать политический дискурс, а конкретнее – его разновидность, касающаяся военной сферы.

Политический дискурс – это совокупность «всех речевых актов, используемых в политических дискуссиях, а также правил публичной политики, освященных традицией и проверенных опытом» [Баранов, Казакевич 1991: 6].

Наличие контекста является основным условием семантического преобразования слова, т.е. возникновения метафоры. «Семантика метафоры зависит от контекста и ситуации коммуникации: только в составе контекста метафора теряет неопределенность и поддается однозначной семантизации [Туранина 2001: 21].

Пространство исследования метафоры не ограничивается рамками слова: метафору понимают как явление, опосредованное многими факторами, в частности текстом, профессиональной речью, дискурсом [Алексеева, Мишланова 2017: 122–123].

По мнению Н.Д. Арутюновой, рост теоретического интереса к метафоре был обусловлен увеличением ее присутствия в различных видах текстов, начиная с поэтической речи и публицистики и кончая языками разных отраслей научного знания [Арутюнова 1990: 5].

«Метафоры являются составными частями дискурса, любой дискурс содержит характерные для него метафоры, т.е. определенную комбинацию метафор и особый способ исследования метафор», – писал Р. Хюльсе в своей монографии [Баранов, Караулов 1991: 25].

Экспансия метафоры в разные виды дискурса, как отмечал автор ряда исследований о метафоре Р. Хофман, связана с ее исключительной практичностью: «...Она может быть применена в качестве орудия описания и объяснения в любой сфере: в психотерапевтических беседах и в разговорах между пилотами авиалиний, в ритуальных танцах и в языке программирования, в художественном воспитании и в квантовой механике. Метафора, где бы она нам ни встретилась, всегда обогащает понимание человеческих действий, знаний языка» [Арутюнова 1990б: 5].

Как показали наблюдения, за последнее десятилетие все тематическое пространство на страницах печати свободно завоевывает «военная» метафора. В газетных текстах на тему политики, экономики, спорта, культуры, медицины и др. активно используются образы атаки, штурма, наступления, взрыва, разрухи с негативной оценочностью и сильным воздействующим потенциалом на читательскую аудиторию. В каждой группе метафор выделяются модели с наиболее высокой частотностью использования. В группе «военных» метафор – это образы борьбы, войны, баталии, битвы, боя [Ананченко 2011: 7], негативные военные образы на страницах печати становятся системными и привычными [Там же: 15–16].

Функционирование военной метафоры в различных типах дискурса современного русского языка вызывает интерес многих исследователей: О.Г. Ананченко, А.Н. Баранова, Н.С. Вороновой, Ю.Н. Караулова, О.Н. Кондратьевой, С.А. Логачева, Т.Д. Магомадовой, В.В. Овсянниковой, А.П. Чудинова и др. Их наблюдения показывают, что в различных сферах человеческой деятельности наиболее частотными остаются военные метафоры.

О функционировании военной метафоры в политическом дискурсе написано самое значительное количество работ в современной лингвистике[Баранов 1991, 1994; Будаев 2006, 2008, 2010, 2016; Винникова 2018; Караулов 1991, 1994; Логачев 2008; Мохова 2010; Карамова 2013; Феденева 1997; Чудинов 2001, 2003, 2007, 2013; Шехтман 2008, Эргашев 2015 и др.]. Об употреблении метафоры в спортивном дискурсе писали А.А. Елистратов [Елистратов 2005], Е.Г. Малышева [Малышева 2009, 2011], С.А. Кудрин [Кудрин 2011], К.В. Снятков [Снятков 2008]; в медицинском дискурсе – С.Л. Мишланова [Мишланова 2003], Н.А. Ульянкова [Ульянкова 2012], Т.И. Уткина [Уткина 2006]; в художественном – О.Н. Кондратьева [Кондратьева 2011] и др.

При этом не следует говорить о функционировании военной метафоры абсолютно во всех видах дискурса русского языка. Например, в разных видах делового дискурса, где все подлежит точному и однозначному пониманию, употребление метафоры не только ни всегда уместно или удобно, оно просто недопустимо, т.к. «наталкивается на ограничения, налагаемые функционально-стилевыми и коммуникативными характеристиками дискурса» [Арутюнова 1990: 5].

Таким образом, в рамках данного диссертационного исследования отношение текст/дискурс трактуется как отношение часть/целое, под дискурсом понимается совокупность устных или письменных текстов, которые продуцируются субъектами дискурса в рамках какой-либо сферы человеческой деятельности. На наш взгляд, именно такой подход к понятию «дискурс» будет наиболее показательным и объективирующим специфику того или иного типа дискурса .

 

По словам министра, причиной стали хорошие отношения между Германией и Россией, которые стали «костью в горле» для США.